1938
Карикатурист
Арнольд Левин — американский карикатурист, чьи работы публиковались в The New Yorker и других изданиях.
Он получил премию Национального общества карикатуристов Gag Cartoon Award за 1991 и 1992 годы.
Арни Левин — один из многих карикатуристов и художников-обложек New Yorker, чей стиль, вероятно, не сразу узнают читатели, но чье постоянное присутствие с 1974 года неоценимо способствовало самобытности и успеху журнала.
Левин служил в морской пехоте, прежде чем стать начинающим художником в период расцвета битников в Нью-Йорке в конце пятидесятых. «Окутанный гламуром эпохи битников», как он сам выражается, Левин сотрудничал с эспрессо-хаусом, где устраивались чтения Аллена Гинзберга и Джека Керуака. Он работал на вечеринках в качестве битника напрокат и встретил Боба Дилана, еще одного новичка в городе, во время одного из таких мероприятий. В студии Push Pin Studio, которая тогда находилась на пике своего влияния на мир дизайна, Милтон Глейзер вытащил его из пула посыльных, который порекомендовал его в студию Electra Ли Сэвиджа, известную своими перспективными трейлерами и рекламными роликами. После ухода из «Электры» Левин был принят на работу в The New Yorker арт-директором Ли Лоренцем в 1974 году.
Начав заниматься мотоциклетным спортом в возрасте пятидесяти девяти лет, Левин отпраздновал свое новое увлечение шквалом татуировок. Однако он отказался от езды на мотоциклетным в интересах личной безопасности.
Источник: tcj.com, 2018
РИЧАРД ГЕР: Вы житель Нью-Йорка, выросший во Флориде. Где вы родились?
АРНИ ЛЕВИН: Я родился в Бронксе. Несколько лет мы жили во Флэтбуше, Бруклин. Моя мать была матерью-одиночкой. Она была бухгалтером, но хотела стать писательницей. Ее звали Дороти Эльфенбейн. Мой дед Луи торговал зельтером с грузовиком и всем остальным. Он был очень хорошим человеком, но его парализовало; Я не знаю, почему и как. Моя мать вышла замуж за Эрнеста Левина, который со временем сменил фамилию на Пайка. Он хотел быть писателем. Они оба хотели быть чертовыми писателями, так что для меня было нормально быть художником.
GEHR: Были ли у вас отношения с отцом?
ЛЕВИН: Когда я пошел получать паспорт, меня спрашивают: «Как зовут твоего отца?» Я сказал: «Эрнест». И девушка сказала мне: «Нет, это не так». Я сказал: «Да, это так!» Она сказала: «Нет. Это не то, что здесь». Поэтому я позвонил маме и тете, чтобы спросить, есть ли у папы другие имена. Ничего такого. Мы были там весь день, звонили людям. Я был в отчаянии, потому что мы собирались отправиться в путешествие, и мне нужен был паспорт. Тогда девушка спросила меня: «В каком районе ты жил?» Я сказал Бронкс, она сказала нет. Я сказал: «Это невозможно!» и спросил ее, что она имеет вниз для его имени. Она сказала: «Е». [Смех] Я сказал: «Е?» «Да. Э. Лоуренс Левин». Она вдруг хочет стать литературной!
GEHR: Какой была семья вашей матери?
ЛЕВИН: Ее семья иногда бывает неблагополучной, но в целом очень добродушной. Она начинала бухгалтером в одном из настоящих баров в Гринвич-Виллидж, а закончила работу в бухгалтерской фирме Рокфеллер-центра по соседству с агентством Уильяма Морриса. Она вела бухгалтерию Джеймса Мэйсона и других актеров и приходила домой с автографами. Когда ей приходилось работать по субботам, она брала меня с собой. Сбоку была маленькая комнатка, и она усаживала меня с желтым блокнотом и карандашами. Я сидел и рисовал часами, просто глядя на улицу. Наградой за это стал ужин в Tad’s Steakhouse на 42 — й улице. И был книжный магазин за девятнадцать центов, где я мог купить журналов «Нью-Йоркер» на доллар.
ГЭХР: Вы продолжали рисовать в школе?
ЛЕВИН: Урок коммерческого искусства в старшей технической школе Майами оказался невероятным. Первые два года это было три часа в день, просто изучение искусства. А потом якобы были сопутствующие курсы вроде английского и математики, которые преподавали художники еще по три часа в день. Но они ничего не сделали. Все просто рисовали все время. И этот парень, Кеннет Бэйр, учился у Кимона Николаидеса «Естественный способ рисования». Мне предложили стипендию в Университете Майами либо по искусству, либо по танцам.
ГЭХР: Вы тоже были танцором?
ЛЕВИН: Я танцевал боп [смеется]. Я выиграл общегородской танцевальный конкурс в Майами, и мы с партнером были на телевидении. Мой партнер и я были против этой братско-сестринской команды. Это было очень драматично.
ГЭХР: Вы приняли стипендию?
ЛЕВИН: Я пошел к преподавателю рисования в университете. Я смотрел на его картины и думал: «Нет…» К тому времени я был весь в восторге от занятий, потому что Кеннет Бэр рассказал мне о Поллаке, который капал краской. Так что я капал краской. Я был молодым экспрессионистом.
ГЭХР: Как вы оказались в морской пехоте?
ЛЕВИН: Этот парень сказал, что если мы присоединимся к резерву морской пехоты, когда еще учимся в старшей школе, и будем ходить на собрания пару месяцев, это даст нам старшинство. Звучало разумно. Когда я поступил, они узнали, что я художник, поэтому я делал для них шелкографию еще до базового обучения. Итак, мы поехали на Пэррис-Айленд, и я подумал, что это просто замечательно, это как в кино! Каждый играл свои роли, которые должен был играть. И, конечно же, я побежал.
ГЭХР: В конце концов вас перевели в Калифорнию, верно?
ЛЕВИН: В Пэррисе собралась наша небольшая группа, и подходит лейтенант и спрашивает: «Кем ты хочешь быть?» «Пехота, сэр! Пехота, сэр!» И он подходит ко мне, и я говорю: «Я хотел бы быть фотографом» [смеется]. Он, типа, ищет, во что бы поразить. И я сказал: «Я художник. Вы могли бы использовать меня для чего-нибудь хорошего». У них была фотошкола. Я работал как сукин сын и стал третьим в классе. Когда подошла моя очередь выбирать, где мне разместиться, я увидел «Мохаве» и спросил: «Где Мохаве?» Этот парень достает большую карту, и мы вдвоем смотрим и смотрим. Подходит еще один парень, и мы втроем смотрим [смеется]. Я сказал: «Если вы не можете его найти, это звучит хорошо. Я возьму его».
GEHR: Вы занимались там искусством?
ЛЕВИН: На самом деле, да. не помню какой. я играл на бонго; это было весело. У меня были акварели. Они называли меня «Туристом», потому что я выходил в пустыню и рисовал. Кроме того, когда я впервые поднялся на базу, нужно было делать КП, поэтому меня поместили в салатную. Нарезаем салат и прочее. Мы сделали один большой поднос с творогом. Мы его потушили, посыпали паприкой, и люди ели эту неаппетитную вещь. Поэтому я решил сделать из него скульптуру. Я начал с лежащего обнаженного тела и получил восторженные отзывы. Дополнительным преимуществом было то, что вместо того, чтобы терзать его, люди ели по краям; так что мы могли бы просто заполнить его и использовать для другого приема пищи. Я так хорошо справился с первым, что для второго сделал Белый дом. Я использовала петрушку для деревьев. Ничего особо впечатляющего,
GEHR: Как вы начали рисовать карикатуры?
ЛЕВИН: Когда я вернулся в Майами, я тусовался со всеми этими музыкантами; артисты мне наскучили, а вот музыканты доставили массу удовольствия. И однажды ночью я попал в автокатастрофу. Я оказался дома со сломанным бедром, двумя вывихами плеч и парой других вещей.
GEHR: Вот и закончилась твоя танцевальная карьера.
ЛЕВИН: Да [смеется], хотя к тому времени я уже не так много танцевал. Так или иначе, они вставили булавку, и у меня были эти вывихнутые плечи, так что мне было нечего делать. У моей мамы были эти Writer’s Digests, я смотрю, и там написано, что вы можете присылать карикатуры. Ты должен был прислать около двадцати рисунков. Я сказал: «Хорошо, что мне терять?» Итак, я получил стопку бумаги для пишущей машинки; и я не знаю, что заставило меня пойти за бамбуковой ручкой [смех], потому что это самый неуклюжий инструмент, известный человеку. Я начал делать черновики. Я сидел на краю кровати и рисовал вот так… [Смех]
ГЭХР: Вы все были сгорблены, обездвижены.
ЛЕВИН: Да, за исключением небольшого движения запястья. Так что я сделал двадцать рисунков и отправил их в Playboy. Потом я поссорился с матерью и решил, что мне надоело жить с ней. Это было после того, как я вышел из морской пехоты, примерно в 1958 году. Я уже жил в Нью-Йорке, но ездил туда-сюда.
ГЭХР: Что случилось в Нью-Йорке?
ЛЕВИН: Я пошел в YMCA, и они сказали: «Извините, вы не можете войти с инвалидной коляской». [Смех] Я сказал: «Черт возьми, я не могу!» и действительно дал им это. После того, как я вышел из морской пехоты, я хотел учиться в Лиге студентов-художников Нью-Йорка. Это была моя мечта. И благодаря закону о правах военнослужащих я смог.
ГЭХР: Playboy купил какие-нибудь из ваших рисунков?
ЛЕВИН: Примерно через полгода моя мама звонит и говорит: «Я получила для тебя письмо из Playboy. Они купили рисунок и хотят, чтобы ты его закончил». Она присылает его, а я смотрю на него и думаю, чем закончить? Есть еще кое-что? Поэтому я посмотрел в журнале и заметил в них серые оттенки. И еще два алмаза, которые они хотели купить в конверте. Итак, я закончил первый рисунок и отправил его обратно. Шесть месяцев спустя мне прислали чек на 80 долларов. ХОРОШО! Итак, я закончил следующие два рисунка и через шесть месяцев получил чеки на 85 и 90 долларов. Так что мне понадобился год, чтобы заработать около 200 баксов! [Смех] Это не было профессией ни для меня, ни для кого бы то ни было.
ГЭХР: И это были единственные мультфильмы, которые вы продавали очень долгое время.
ЛЕВИН: Я снова начал заниматься карикатурой намного, намного позже. Я начал учиться в Лиге студентов-художников в разгар экспрессионизма. В то время я жил на 91-й улице, делил комнату в доме из коричневого камня с парнем, который учился в Коннектикутской школе радиовещания. Я околачивался возле кофейни под названием Seven Arts Coffee Gallery, наверху на Девятой авеню. Я околачивался и, в конце концов, остался там.
ГЭХР: The Seven Arts Coffee Gallery была своего рода горячей точкой битников, не так ли?
ЛЕВИН: Он не открывался до восьми вечера. В нем были поэтические чтения, народные певцы и картинная галерея. В нем было все. Он принадлежал Джону Рапанику, дородному ростовщику из Джерси-Сити, который поступил на службу и, по сути, сошел с ума. По вечерам в пятницу проводились открытые поэтические чтения, так что были все и их братья. И тогда у вас будет чтение Гинзберга. И Корсо, Керуак, Хью Ромни, он же Вейви Соус, и Питер Орловский, который был любовником Аллена.
ГЭР: Вы писали стихи?
ЛЕВИН: Нет. Я рисовал. Мой партнер, Джон… Я говорю «мой партнер», потому что через некоторое время я стал заместителем командира и стал его партнером. Мы вчетвером спали на столах в спальных мешках. В основном я работал в кофейне, но потом Джон нашел мне студию. Одна из пустующих квартир на Девятой авеню чуть ниже 42-й улицы. Мы не платили арендную плату. Он сказал: «Эй, у тебя есть это место». Итак, однажды я рисую там, и вдруг стена выходит наружу, в стене дыра — бум! Сходит штукатурка, и вот эта дыра и эти строители. Дым идет… Парень говорит: «Это здание рушится. Вы должны уйти отсюда!» [Смех] Так что я побежал за Джоном, мы схватили картины и побежали по Восьмой авеню.
GEHR: Как долго длился ваш этап рисования?
ЛЕВИН: Я бросил рисовать. «Вы должны быть вместе, — сказал я, — и я не могу представить, что когда-нибудь буду вместе достаточно, чтобы иметь возможность управлять студией и иметь все то, что вам положено иметь. Поэтому я решил бросить рисовать. что? Я просто парил вокруг. Однажды я сказал: «Я куплю черный блокнот и ручку «Рапидограф». Две ночи спустя я шел мимо книжного магазина на 8 -й улице. Я посмотрел в окно и было две книги Андре Франсуа. Причина, по которой я не занимался карикатурой, заключалась в том, что я думал, что это немного банально, хотя я любил некоторых карикатуристов, таких как Вип. Я подумал: «Знаешь, карикатуры не должны говорить свысока. Мультфильмы все еще могут быть красивыми». Итак, на следующий день я пошел в библиотеку О’Доннелла на 53- й улице .Улица, напротив МОМА. Я пошел в коллекцию картин, начал доставать книги и начал рисовать.
GEHR: Как вы оказались в Push Pin?
ЛЕВИН: Все началось с того, что я покинул арендованный дом по соседству с Йоной Шиммел Книшес на Хьюстон-стрит. Дом оказался амфетаминовым притоном, полным людей, но я понятия не имел, кто они. Позже я посещал вечерние занятия по иллюстрации в Школе визуальных искусств у Боба Блехмана и Чарли Слэкмана. Блехман отправил меня в Push Pin, и я стал их посланником. Одной из наших задач было достать исследовательские фотографии в фотобиблиотеке для Милтона Глейзера, Сеймура Чваста и тех парней. И, чувак, они бы сожрали этот материал. Выбирать эти вещи и наблюдать за их работой было полным кайфом.
ГЭХР: Как долго вы были посыльным?
ЛЕВИН: Когда я учился у Блекмана и Слэкмана, мне дали раскадровку. Я сделал около шестидесяти панелей раскадровки с коллажами и всем остальным. Он раскрылся, и я сделал для него саундтрек. Он был большим. Примерно через неделю Блекман спросил меня, по-прежнему ли я посланник, и я ответил: «Да». Примерно через неделю Милтон Глейзер вызывает меня в свой кабинет. «Как бы вы хотели быть в анимационном фильме?» он спросил меня. «О нет, я лучше буду посыльным!» [Смех] Итак, Глейзер отправил меня к Ли Сэвиджу в Elektra Films.
ГЕР: Что вы там делали?
ЛЕВИН: Я занимался анимацией несколько лет. Затем Ли Сэвидж поссорился со своим партнером, и они решили уволить всех, кого Ли нанял, и пошли в другом направлении. Я начал заниматься фрилансом. Одна из моих проблем заключается в том, что я никогда не умел дважды копировать один и тот же рисунок, что очень удобно для анимации.
ГЭХР: Как вы продали свои первые карикатуры The New Yorker ?
ЛЕВИН: Мы с первой женой жили в Форест-Хиллз, и я просто рисовал, развлекался, рисуя всевозможные виды. Я работал с большими чертежами без всякой причины. Я позвонил Бобу Блехману, который является моим наставником, и Боб сказал: «Знаете, у них в The New Yorker новый арт-директор, и он ищет новых людей. Почему бы вам не сделать что-нибудь, а я посмотри, смогу ли я поднять тебя туда». Так что я пошел и сделал пару черновиков, а Боб позвонил Ли Лоренцу и сказал: «У меня здесь один из моих учеников. Вы действительно должны увидеть его работу». И Ли сказал: «Можешь прийти во вторник?» Так что я принес эти вещи, но он не казался слишком воодушевленным. Все они были идеями для обложки. Затем он говорит: «Вы можете закончить эти два?» И я подумал про себя: «закончить?» Я начал приходить с большими рисунками, маленькими рисунками, версиями, акварелью, тушью, всякой техникой. Ничего, ничего, ничего. Так что в следующий раз, когда я пришел, я сказал Ли: «Вы никогда не видели моего портфолио». – который состоял из этих больших, диких, дурацких рисунков, которые я делал без всякой причины. Он просмотрел их, взял один, а затем через два дня позвонил днем. Ли спросил меня, могу ли я один из рисунков в черно-белом -белый. Так что я сделал это, запрыгнул в метро и побежал прямо с ним. Он сказал: «Тебе не нужно было приходить сегодня». Я получил контракт в течение первого года.
ГЭХР: Ваши первые публикации в New Yorker выглядят как художественные рисунки. И вдруг у вас появляется определенный мультяшный стиль.
ЛЕВИН: Когда я рисовал третий мультфильм для The New Yorker , до меня дошли руки. Но я не мог нарисовать руки. Так что в конце концов я сказал: «К черту все, может, они и не заметят». Я думал, они сразу же посмотрят на рисунок и скажут: «Посмотрите на эти руки!» Но они ничего не сказали. И я подумал: «Знаешь, может быть, это не высечено на камне». [Смех] И это действительно расслабило меня.
ГЭХР: Вы помните, сколько вам заплатили за ваш первый рисунок жителя Нью-Йорка ?
ЛЕВИН: 240 долларов, столько же стоила и моя арендная плата. Я пытался устроиться на работу таксистом, но они бастовали. [Смеется] Квартиру нужно было платить, но моя жена работала.
GEHR: Сколько идей вы бы представили в неделю?
ЛЕВИН: Около 30, хотя я дошел до 50, а потом я увидел, как Ли скорчил гримасу, и подумал, может, я слишком много делаю. Я не был карикатуристом, верно? Так что у меня никогда не было возможности сделать все плохое, парней, дерущихся с рыбой-мечом [смех], идеи мультяшной гаражной распродажи. Я никогда не выводил это из своей системы и даже не пытался. Иногда я делал три версии одной и той же концепции и позволял Ли выбрать лучшую версию. Я сделал более 700 карикатур, и в них было изменено всего два слова.
ГЭХР: Какие?
ЛЕВИН: Это было похоже на предвыборный штаб, и двое парней несут сенатора, который выглядит мертвым. И парень говорит что-то вроде: «Ну, это были либо канноли в Маленькой Италии», либо что-то еще в Вестчестере. И они сказали: «Замените это на «божественную помадку».
ГЭХР: Многие из ваших лучших мультфильмов основаны на буквализации клише.
ЛЕВИН: Я люблю слова, фразы и повороты. Вы должны уловить ритм, правильное количество слогов. Это должно течь. После того, как вы делаете это в течение длительного времени, вы не думаете об этом.
GEHR: Каковы инструменты вашей торговли?
ЛЕВИН: Перо и чернила. Мне нравится иметь большой выбор, потому что я не думаю, что какая-то одна вещь может делать все, что я хочу. Я сделал много иллюстраций. Я использую стальные ручки Gillette для мультфильмов. Я купил коробку с сотней ручек Ester Brook в комиссионном магазине Planned Parenthood, и они оказались идеальными для рисунков жителя Нью-Йорка, которые я делал первые несколько лет.
ГЭР: Я так понимаю, у вас тоже был антикварный магазин в Бруклине. Как это называлось?
ЛЕВИН: Неуловимая Спондулла.
