«Французы полезные и вредные». Надзор за иностранцами в России при Николае I, Вера Мильчина

12. Русская полицейская карикатура на французов: бородки Jeune-France (1838)

Под номером 10092 и датой 2 апреля 1837 года в Полном собрании законов Российской империи значится Сенатский, по Высочайшему повелению, указ «О воспрещении гражданским чиновникам носить усы и бороду». Он гласит:

Правительствующий Сенат слушали предложение г-на министра Юстиции, что г-н Статс-секретарь Танеев отношением от 16 минувшего марта сообщил ему г-ну Министру, что Государь Император, сверх доходящих до Его Величества из разных мест сведений, Сам изволил заметить, что многие гражданские чиновники, в особенности вне столицы, дозволяют себе носить усы и не брить бороды по образцу Жидов или подражая Французским модам. Его Императорское Величество изволит находить сие совершенно неприличным и вследствие сего Высочайше повелевает всем Начальникам гражданского ведомства строго смотреть, чтобы их подчиненные ни бороды, ни усов не носили, ибо сии последние принадлежат одному военному мундиру. О таковом Высочайшем повелении он, г-н Министр Юстиции, предлагает Правительствующему Сенату для надлежащего исполнения.

Однако некоторым затейникам из высшей полиции этого изъявления высочайшей воли оказалось недостаточно. 12 февраля 1838 года Дмитрий Гаврилович Бибиков (1792–1870), в 1837–1852 годах киевский военный губернатор и подольский и волынский генерал-губернатор, получил послание с грифом «секретно» за подписью главноначальствующего III Отделением графа Бенкендорфа (подписана бумага Бенкендорфом, но русский язык, которым она писана, и замысловатость полицейского остроумия, в полной мере в ней проявившегося, заставляют приписать истинное ее авторство начальнику штаба корпуса жандармов, впоследствии, с 1839 года, управляющему III Отделением Леонтию Васильевичу Дубельту):

Доходит беспрерывно до моего сведения, что в Киевской, Подольской и особливо в Волынской губерниях молодые люди, упитанные духом вражды и недоброжелательства к правительству и принимая все мысли и даже моды Западной Европы, отпустили себе бороды (Jeune France) и испанские бородки. Хотя подобное себяуродование не заключает в себе вреда положительного, не менее того небесполезно было бы отклонить молодых людей от такого безобразия, не употребляя однако же для достижения сей цели мер строгих и каких-либо предписаний. А потому не изволите ли Ваше Превосходительство найти возможным приказать всем будучникам и другим нижним полицейским служителям отпустить такие бороды и, для вернейшего успеха, отпустить их в некотором карикатурном виде? Но в случае Высочайшего проезда Государя Императора чрез губернии, Вам вверенные, полицейские служители должны быть немедленно обриты, дабы все видели, что такое уродование лица противно Его Величеству и что было допущено единственно в насмешку безрассудным подражателям чужеземных странностей.

Вообще сходные театрализованные «внушения» с помощью будочников входили, можно сказать, в российскую традицию: если верить известному историческому анекдоту, еще Екатерина II для отвращения подданных от французских послереволюционных мод, которые ей очень не нравились, приказала нарядить всех будочников в новейшие фраки и дать им в руки лорнеты.

Тем не менее Бибиков, по всей видимости, был изумлен столь оригинальной педагогикой. 22 февраля 1838 года он отвечал шефу жандармов:

На секретное отношение Вашего Сиятельства от 12 сего февраля имею честь уведомить, что со времени прибытия моего, наблюдая по всем частям за точным исполнением Высочайших повелений, я удостоверился, что Высочайшее воспрещение носить бороды (jeune France) и испанские бородки строго исполняется и в нарушении оного из живущих в Киеве никто не замечен. Что же касается до прочих мест управляемых мною губерний, то я требую относительно наблюдения за исполнением Высочайшей воли надлежащих сведений и по получении оных не оставлю уведомить Вас, Милостивый Государь, о тех мерах, какие признаны будут мною за нужное согласно Вашему мнению.

Будочник с лорнетом

28 марта, обозрев вверенные ему губернии более подробно, Бибиков уточнял:

В дополнение к отзыву 22 февраля № 217 имею честь уведомить Ваше Сиятельство, что в Подольской губернии одни только приезжие иностранцы встречаются иногда с бородами à la jeune France, а тамошние жители их не носят; прежде сего там заметна была страсть к усам, но теперь, по сделанным с прошедшего года от гражданского губернатора, вследствие последовавшего о том Высочайшего повеления, внушениям, и усов никто не носит. В Волынской же губернии некоторые из дворян носили подобные бороды, но после первого намека, сделанного житомирским военным и волынским гражданским губернатором губернскому предводителю дворянства о непристойности такой моды, дворяне в городе Житомире тотчас выбрили у себя усы и бороды, и сему примеру последуют, вероятно, и жители уезда.

Бенкендорф и/или Дубельт справедливо догадались, что такое природное явление, как растительность на мужских подбородках, имеет немалый символический смысл. И совершенно правильно связали их с таким термином, как Jeune France (в указе говорилось более расплывчато о французских модах). Другое дело, что истолкование этой французской реальности они дали чересчур «сильное».

Реальная предыстория термина Jeune France такова: в августе – сентябре 1831 года парижская сатирическая газета «Фигаро» опубликовала ряд статей, где высмеивала недавно возникший тип, который предложила именовать неологизмом le Jeune-France (новым здесь было употребление артикля мужского рода, поскольку вообще-то France – слово женского рода и требует такого же артикля). Согласно статьям из «Фигаро», юнофранцуз (так я предлагаю переводить этот неологизм) – ультраромантик, который эпатирует буржуа своими якобы средневековыми нарядами, своим поведением (любит пунш, восхищается ночной природой, постоянно говорит о смерти, пьет из черепа любовницы и проч.), своим жаргоном (пишет без глаголов, вскрикивает «феноменально» и «пирамидально») и, наконец, своим волосяным покровом: главная отличительная черта юнофранцуза – бородка: «монашеская, капуцинская, козлиная, средневековая, бородка млекопитающего». Следует подчеркнуть, что эти бородки были экстравагантной формы и что носители их принадлежали к столичной артистической публике; в провинции дело обстояло иначе. Историк Ален Беккиа изучил «корешки» паспортов 1816–1825 годов, сохранившиеся в архиве нормандского города Эльбёф и содержащие, среди прочего, особые приметы их владельцев; так вот, по его данным, 90–95 процентов этих владельцев (ремесленников, поденщиков, фабрикантов и т. д.) носили бороды – но эти бороды, как можно с уверенностью предположить, не были ни романтическими, ни средневековыми. Первое употребление термина «юнофранцуз» на страницах «Фигаро» 19 августа 1831 года связано именно с бородкой: заметка повествует о парижанине, который сбежал от аристократки-жены и «отпустил бородку, как у серны или юнофранцуза». И в дальнейшем идея, что юнофранцуз прежде всего характеризуется маленькой «козлиной» бородкой, возникает на страницах французских стихов и прозы 1830-х годов неоднократно. Особенно выразителен рассказ Теофиля Готье «Даниэль Жовар, или Обращение классика», впервые напечатанный в сборнике Готье, которые так и назывался «Юнофранцузы» (Les Jeunes-France, 1833). Здесь ясно показано, что превращение молодого человека из замшелого ретрограда в смелого новатора предполагает среди первоочередных мер отращивание эспаньолки – короткой остроконечной бородки, которая, даже не будучи очень густой, «по крайней мере свидетельствует о намерении отрастить бороду», тогда как бритый подбородок указывает на принадлежность его владельца к числу законопослушных мещан. Связь «козлиных бородок» и «юной Франции» к началу 1840-х годов стала общим местом не только во Франции, но и в России. Например, в «Северной пчеле» от 3 октября 1841 года помещена рецензия на комедию Д. Зубарева «Современное бородолюбие», герой которой, франт «с козлиной бородкой», не найдя понимания в провинции, намеревается «поехать с горя в Москву: там юная Франция, верно, найдет себе приют и подражание».

Под пером журналистов из «Фигаро» юнофранцузские бородки не несли в себе никакого политического подтекста. Однако недоброжелательные наблюдатели порой им такие подтексты приписывали. Например, Вьенне, литератор-классик и верный сторонник Июльской монархии, 5 августа 1835 года описывает в дневнике реакцию на взрыв «адской машины» Фиески (покушение на короля Луи-Филиппа) 28 июля того же года: республиканцы, пишет он, отрастили усы и бородки «как у Франциска I» в подражание студентам-юнофранцузам, а потому проправительственные национальные гвардейцы возненавидели этих последних не меньше, чем республиканцев. И вот, испугавшись гнева гвардейцев, почти все юнцы после покушения на короля сбрили бороды.

Однако чаще всего во Франции революционность с бородатостью связывали не напрямую. Наиболее распространенным был следующий ход мысли: кто отрастил бороду на средневековый или ренессансный манер, тот принадлежит к лагерю романтиков, а романтики – новаторы и революционеры не только в литературе, но и в жизни. В России такими тонкостями пренебрегали и рубили сплеча: у кого борода, тот республиканец и бунтовщик. Владимир Печерин вспоминал об эпохе своей юности, пришедшейся на 1830-е годы: «В то время борода была несомненным знаком республиканца или сенсимониста».

Но III Отделение в своей «политической семиотике» пошло гораздо дальше. Дело в том, что наряду с неологизмом «юнофранцузы» (les Jeunes-France) во французском языке по-прежнему существовало традиционное выражение «юная Франция» (la Jeune France), которым вполне всерьез, уважительно и без тени иронии обозначали новое, образованное и либеральное поколение французов. Виктор Гюго в августе 1830 года опубликовал стихотворение «À la jeune France» [Юной Франции], посвященное отважной молодежи, совершившей Июльскую революцию. А чуть позже эту формулу стали использовать члены революционных тайных обществ: они называли свои организации «Юная (или Молодая) Италия» или «Юная Германия». Французы хорошо понимали разницу между le Jeune-France (юнофранцуз) и la Jeune France (Юная Франция). Напротив, российский император и III Отделение его канцелярии в такие тонкости не входили. Здесь завели дело «О тайных обществах под названием Юная Италия, Юная Германия, Юная Швейцария, Юная Европа, Юная Франция, Юная Польша», а Николай I, если верить мемуаристу К. В. Корчак-Браницкому, сказал однажды по поводу некоего молодого поляка: «Хороший он офицер или дурной, но ум его имеет направление самое отвратительное. Это юная Франция, привитая к старой Польше» (этот страх перед «юными» тайными обществами умело эксплуатировали проходимцы, претендовавшие на роль осведомителей, – их ложные доносы упомянуты выше.

Поэтому российский император и его приближенные считали, что бородки à la Jeune France следует безжалостно искоренять (причем даже такими нестандартными методами, как «себяуродование»). Артистическая мятежность бородатых французов воспринималась российской властью как мятежность политическая, а российское подражание этой европейской моде – как политическая фронда. Забавно, что на предыдущем этапе борьбы российской власти с бородами европеизм видели, напротив, в их отсутствии и в ту пору его поощряли. Я имею в виду насаждение брадобрития при Петре I. Новейшие исследования вносят уточнения и по поводу хронологических рамок петровской борьбы с бородами (которая, по-видимому, началась еще до Петра), и по поводу побудительных мотивов царя, и по поводу объектов его подражания (не просто Европа, а Европа христианская), однако, как бы там ни было, на рубеже XVII–XVIII веков европейской считалась не борода, а ее отсутствие. Но в первой половине XIX века ситуация полностью переменилась.

Более того, когда правительство принялось бороться с другой, вполне русской бородой, которую славянофилы отращивали, чтобы продемонстрировать свое родство с русскими мужиками (крестьянам ношение бороды в эту пору дозволялось), оно и в этой русской бороде различило призрак французской угрозы. Впервые славянофилам было по приказу императора велено обриться в 1849 году, после европейских революций. А когда А. С. Хомяков вторично получил такое приказание в 1856 году, уже при новом императоре, то, по словам современника, «видимым предлогом» к этому послужило «существование прежнего Высочайшего повеления, запрещавшего в подражание французским демократам отпускать бороды». За русской бородой по-прежнему мерещилась куда более страшная французская.

* * *

Парижские ежедневные политические газеты более или менее регулярно информировали своих читателей о российских новостях (связанных с царской фамилией или с военными действиями России, если она их в этот момент вела). Впрочем, эти новости были очень лаконичными и мало чем отличались от информации из других стран. Однако случались и моменты «обострений», когда Россия становилась предметом подробного и пристрастного обсуждения почти во всех парижских газетах. Так было в конце 1835 года, после того как 14/26 октября 1835 года Николай I произнес в Варшаве печально знаменитую речь, о которой шла речь выше, в главе второй, или во второй половине 1843-го и в начале 1844 года, когда все журналисты сочли своим долгом отозваться на выход книги Кюстина «Россия в 1839 году» (первое издание появилось в мае 1843 года, второе – в ноябре). В этих случаях поводы для разговоров о России (хвалебных ли, бранных ли) были вполне реальны: Николай I в самом деле произнес варшавскую речь, Кюстин в самом деле выпустил книгу, полную нелицеприятных описаний русской жизни и русского двора. Но порой случалось и по-другому: все газеты принимались писать о России, однако повод к этому, хотя и выдаваемый за вполне правдивый, оказывался вымышленным (сейчас бы сказали – фейком).

Две следующие главы посвящены именно таким «фейкам».

13. Французская карикатура на русских: князь Ливен и Луи-Филипп (1838)

С 1829 года в Париже выходила газета «Мода» (La Mode). Сначала она в полном соответствии со своим названием представляла собой обзор модных новинок и светских нравов. Однако в 1831 году, после Июльской революции, основатель «Моды» Эмиль де Жирарден продал ее представителям легитимистской оппозиции, сторонникам свергнутой старшей ветви Бурбонов, и на протяжении 1830-х годов газета, занимавшая видное место на правом фланге парижской политической прессы, продолжала бороться с правительством «узурпатора» Луи-Филиппа.

В шестом выпуске «Моды» за 1838 год, увидевшем свет 10 февраля, были напечатаны два текста, настолько возмутившие июльское правительство, что оно подвергло «Моду» судебному преследованию, и та процесс проиграла. Это был далеко не единственный процесс против публикаций «Моды», однако для нас представляет особый интерес именно этот случай, поскольку оба крамольных текста так или иначе связаны с Россией.

Началось все в самом начале февраля 1838 года, когда либеральная газета «Французский курьер» напечатала следующую информацию, в которой упоминались российский император и его приближенный, светлейший князь Христофор Андреевич Ливен (1774–1838), многолетний (1812–1834) российский посол в Лондоне, а с 1834 года попечитель при особе наследника цесаревича Александра Николаевича:

Среди многочисленных неприятностей, которые подстерегают наше правительство в его отношениях с иностранными державами, иные неизвестны публике, хотя серьезность их не подлежит сомнению. Его московитское Величество обращается к нашему правительству и даже к королевской фамилии в тоне столь высокомерном, что самые незлобивые умы не могут не возмутиться. Вот факты, которые говорят сами за себя: стремясь как можно надежнее оградить Россию от французского либерализма, Император Николай запретил своим подданным ездить во Францию и, главное, жить в Париже. Приказ этот касается всех московитских вельмож без исключения. Князь Ливен, гордый своим высоким чином и услугами, которые он, по его мнению, оказал России, из Женевы попросил свое правительство о дозволении поселиться в Париже. Каково же было его удивление, когда собственноручное письмо Императора напомнило ему, что он человек слишком хорошего рода для того, чтобы являться при дворе этого… (мы доканчивать фразу не станем, однако весьма многие в Париже дочли злополучное письмо до конца).

Информация «Французского курьера» была в самом деле подхвачена «весьма многими» (хотя и не всеми) газетами разной политической ориентации, которые, каждая со своей стороны и по своим причинам, усмотрели в письме, якобы написанном русским императором, оскорбление чести Франции. Эта обида видна в заметке легитимистской (впрочем, самой левой из монархических) «Газет де Франс», которая 7 февраля 1838 года утверждала, что если король и его премьер-министр (в 1838 году этот пост занимал граф Моле) дорожат своей честью, они не вправе спускать северному самодержцу подобное обхождение. Но ничуть не меньшая обида выражена в реплике газеты левой оппозиции «Коммерция» (6 февраля 1838 года), которая увидела в аристократической спеси северного государя оскорбление демократических основ французской конституционной монархии: левая газета признала, что «для людей плебейских убеждений фраза царя не несет в себе ничего оскорбительного», однако даже журналисты этой оппозиционной газеты согласились, что для французской царствующей династии – высокородной, но «не признаваемой за таковую европейской аристократией» – фраза эта звучит крайне унизительно. Впрочем, если названные периодические издания ограничились цитированием фразы из пресловутого письма с пропущенной оскорбительной аттестацией Луи-Филиппа (фразы, которую они, по выражению «Коммерции», «полагали подлинной»), то «Мода» пошла гораздо дальше.

«Мода» вообще постоянно упрекала Луи-Филиппа и его правительство за то, что по их вине российский император «бойкотирует» Францию; так, в апрельском первом выпуске 1838 года среди первоапрельских шуток фигурирует следующая: российский император после недолгого пребывания в Берлине нанесет визит вежливости июльскому правительству. Сегодняшний читатель не усмотрит в этой информации ничего смешного, но читателям 1838 года подобный поворот событий казался совершенно невероятным. Вот другой образец шуток «Моды» по этому поводу: в разделе «Шпильки» февральского шестого выпуска сообщается, что, по слухам, господин Моле собирается наградить российского императора июльским орденом; вот, заключает «Мода», сугубо национальный способ мести. Еще одна «шпилька» из этого же выпуска цитирует слова, якобы сказанные тем же самым Моле: «Ваш так называемый северный колосс не имеет ровно никакого веса, и я без труда это докажу: он каждый день наступает мне на ногу, а я этого даже не замечаю».

Но причиной скандала и судебного преследования стали не эти мелкие уколы, а две статьи из того же шестого выпуска (10 февраля 1838 года). Первая – это послание, якобы адресованное главой французского кабинета графом Моле русскому послу в Париже графу Палену и напечатанное под рубрикой «Министерство иностранных фарсов». Этот прием использовался журналистами «Моды» регулярно: на страницах легитимистской газеты постоянно публиковались письма, якобы адресованные деятелями июльского режима иностранным политикам и ответы этих последних. Цель таких публикаций была всегда одна и та же: лишний раз подчеркнуть, как мало чужестранцы уважают июльскую Францию. Моле в тексте «Моды» именуется Дюмолле – лишнее напоминание о том, что реальный Матье Моле (1781–1855) не имел перед своей фамилией ни «де», ни «дю»; его род принадлежал к дворянству мантии, а сам он был графом не старинным, а свежеиспеченным – наполеоновским. В 1837–1839 годах Моле был главой кабинета и предметом страстной ненависти для всех политиков, от республиканцев до легитимистов, которые даже образовали против него в палате депутатов так называемую «коалицию». Насмешка звучала особенно обидно оттого, что фамилию Дюмолле носил герой популярных водевилей драматурга Дезожье, толстый купец-простак. Так вот, послание якобы Моле якобы Палену гласило:

Нижеподписавшийся познакомился во многих французских и иностранных газетах с письмом, посланным Его Величеством Императором Всероссийским князю Ливену, и считает своим долгом заметить графу Палену, что письмо это содержит пропуск, который делает некоторые его пассажи совершенно непонятными. Поскольку нижеподписавшийся не считает себя способным самостоятельно разгадывать русские логогрифы, он смиренно просит графа Палена разъяснить, что именно французской нации следует понимать под фразой: «Вы человек слишком хорошего рода, чтобы являться при дворе этого…» Этого кого? Какое слово надобно поставить на место точек? Нижеподписавшийся тем сильнее желал бы это узнать, что, несмотря на все старания, собственное его воображение бессильно ему помочь. Нижеподписавшийся убежден, что пропущенное слово не могло не быть бесконечно лестным для Его Величества короля французов, но ему хотелось бы получить подтверждение из уст самого графа Палена. Нижеподписавшийся убежден, что вышеупомянутая фраза была искажена каким-либо неловким чиновником Его Величества Императора Всероссийского и что вместо слов: «Вы человек слишком хорошего рода» следует читать: «Вы человек недостаточно хорошего рода». Тогда все станет ясным и фраза зазвучит совершенно естественно, ибо ее можно будет дополнить следующим образом: «Вы человек недостаточно хорошего рода, чтобы явиться при дворе этого великого короля, где обычно принимают только Бартов и Тьеров, Персилей и Дюшателей, Вьенне и Дюпенов ‹…› и прочих знаменитостей в том же роде». Нижеподписавшийся льстит себя надеждой, что это простое толкование удостоится милостивого одобрения графа Палена и что двор этого… (несколько точек) будет впредь лишь укреплять то согласие, какое царит ныне между московитским орлом и июльским петухом.

Ответное послание, написанное от лица Палена, содержит позволение истолковывать фразу императора «как угодно», а в конце мнимый «Пален» сообщает, что «пользуется очередным случаем не заверять г-на графа Дюмолле в своем нижайшем почтении». Ответом «Палену» служит бумага за подписью Дюмолле:

Итак, мы согласны в том, что спорное место следует читать так: «Вы человек недостаточно хорошего рода, чтобы явиться при дворе этого великого короля», и проч., и проч. Нижеподписавшийся тем более рад этой счастливой развязке, что в противном случае, поскольку сам он, как ни прискорбно, не имел бы возможности прибегнуть к оружию для отмщения за честь Июльского трона, пришлось бы развязать страшную европейскую войну, конец и исход которой невозможно предвидеть. ‹…› Нижеподписавшийся пользуется очередной лестной возможностью заверить графа Палена в совершенном унижении, с каким он имеет честь быть его покорным слугой.

Таким образом, легитимистские журналисты предъявляют премьер-министру Луи-Филиппа (а через его голову и самому королю) обвинение в трусости, нежелании и неумении отстаивать собственное достоинство и достоинство Франции, а также в своего рода «низкопоклонстве» перед российским императором.

Выяснение отношений с Луи-Филиппом «Мода» продолжила в другом, еще более скандальном тексте, опубликованном в том же шестом выпуске от 10 февраля. Текст этот, носящий отчасти «юбилейный» характер, называется «Другие времена, другие нравы, или Два февраля. Современные сцены. Февраль 1820, февраль 1838». Место действия февральской сцены 1820 года – фойе парижской Оперы вечером 13 февраля. Это тот самый вечер, когда у дверей Оперы шорник Лувель заколол герцога Беррийского, племянника царствующего короля Людовика XVIII, надеясь тем самым положить конец старшей ветви Бурбонов (и король, и старший брат убитого, герцог Ангулемский, были бездетными). Происходящее описано глазами двух собеседников: один, шевалье, недавно вернулся из России, куда эмигрировал во время Французской революции еще в конце XVIII века и где, по его собственным словам, жил, не боясь «пасть жертвой либеральной идеи, затóченной в виде бунта, заговора или стилета». Второй, командор, не покидал Франции и после падения Наполеона сделал успешную военную карьеру при Бурбонах. Собеседники начинают разговор до убийства герцога Беррийского, а заканчивают сразу после. До убийства они обращают внимание прежде всего на подобострастие, которое герцог Луи-Филипп Орлеанский (будущий король, чего, впрочем, в 1820 году еще никто знать не мог) выказывает в общении с членами царствующего дома: он, говорит шевалье, «согнулся так низко, как будто что-то обронил и ищет потерянное на земле» – а командор поясняет, что это исключительно от почтения к королевской фамилии. Шевалье, однако, в это не верит; он хорошо помнит о революционном прошлом отца герцога, ставшего членом Конвента и взявшего себе фамилию Эгалите (Равенство), помнит и о том, что самого герцога «можно было чаще увидеть в клубе якобинцев, чем во дворце Тюильри», и не устает напоминать об этом своему благодушному собеседнику.

Между тем по театру разносится весть о том, что герцог Беррийский смертельно ранен. Оба собеседника скорбят о нем, но важнее другое: устами шевалье «Мода» обвиняет Орлеанское семейство если не в практическом исполнении этого преступления, то по крайней мере в его моральной поддержке. Командор говорит: «Посмотрите, как удручены случившимся герцог Орлеанский, его жена и сестра; у них слезы на глазах», а шевалье отвечает: «Орлеаны чуют близость короны: они знают, что готовит им судьба». Выходит, будто Орлеаны едва ли не вдохновили Лувеля на убийство – обвинение совершенно безосновательное, ибо известно, что шорник действовал на свой страх и риск, под влиянием собственных антироялистских и бонапартистских убеждений, Орлеаны же никакого отношения к убийству не имели, хотя молва порой и утверждала обратное.

Вторая сцена происходит в феврале 1838 года, уже при новой власти, ненавистной легитимистам. Командор и шевалье встречаются вновь на придворном балу во дворце Тюильри, который «Мода» называет «образцом всех революций, политическим пандемониумом, громадным галопом покаяний, ересей и отречений, галопом, участники которого скачут по кругу не в такт музыке, но зато с парижским патридиотизмом[24]: картину эту можно уподобить вакханалии Калло, а еще вернее, девятому, самому последнему кругу дантовского ада, устроенному в кабаке». За восемнадцать лет, прошедших с февраля 1820 года, один из собеседников, командор, прижился при новом июльском дворе не хуже, чем при дворе эпохи Реставрации, а другой продолжал жить в России, где из шевалье де Бретинье превратился в графа Новорова и стал «подданным самодержца, которого вы здесь именуете северным варваром, а мы почитаем величайшим из государей, правивших Россией». Командор изумляется: «Как! вы стали подданным Николая?» – «Но вы же стали подданным Луи-Филиппа!» В финале, осмотрев придворных нового короля и убедившись, что все, кто в прошлом был предан старшим Бурбонам, при новом режиме так же преданно служат Бурбонам младшим, шевалье говорит:

Бал-вакханалия во дворце Тюильри

Прощайте, любезный командор, я возвращаюсь к моим татарам, калмыкам и башкирам, возвращаюсь в мои степи; вернусь через двадцать лет, и если Господь продлит ваши дни, я охотно взгляну на новых верноподданных, которых вы мне представите.

За эти два материала правительство, как уже было сказано выше, возбудило против «Моды» судебный процесс (управляющий газетой Вуалле де Сен-Фильбер и ее директор виконт Эдуард Вальш были обвинены в оскорблении особы короля), причем известие о возбуждении дела дошло до заинтересованных лиц в день печального юбилея, ровно через 18 лет после убийства герцога Беррийского. Сами журналисты «Моды» в седьмом выпуске 1838 года писали: «13 февраля, ни днем раньше и ни днем позже, выйдя из храма, где служили заупокойную мессу по герцогу Беррийскому, мы получили извещение о том, что нам предстоит ответить перед правосудием за статью, в которой мы сравниваем февраль 1820 года с февралем года 1838-го». Заседание (во время которого, по выражению самих обвиняемых, «на скамье подсудимых вместе с журналистами „Моды“ оказалась сама история Франции») состоялось 20 февраля 1838 года и, несмотря на то что газету защищал один из самых знаменитых адвокатов легитимистского лагеря, А. – Л. – М. Эннекен, окончилось не в пользу «Моды»: редакцию приговорили к уплате штрафа в 4000 франков, а ее управляющего Вуалле де Сен-Фильбера – к шестимесячному тюремному заключению; сам скандальный выпуск газеты, согласно приговору, следовало уничтожить, а текст приговора опубликовать в следующем выпуске. Процесс освещался в парижской прессе, прежде всего в легитимистских изданиях «Газет де Франс» (где инкриминируемые «Моде» статьи перепечатаны почти полностью) и «Котидьен», а затем сама «Мода» напечатала по свежим следам отдельную брошюру «Процесс „Моды“», где воспроизвела и речь государственного обвинителя П. – Ш. Нугье-младшего, и речь защитника. По закону периодические издания не имели права собирать деньги для уплаты штрафов по подписке; однако «Мода» издала свою брошюру тиражом 10 000 экземпляров и продавала ее по 5 франков за экземпляр – по всей вероятности, в надежде получить финансовую поддержку от единомышленников (5 франков были очень высокой ценой для тонкой брошюры; полноценный роман продавался за 7,5 франков, и только в 1838 году издатель Шарпантье снизил цену на такой том до 3,5 франков). Главным предметом обсуждения обоих юристов, и прокурора, и адвоката, стало не что иное, как отточие в письме, якобы адресованном императором Николаем князю Ливену. По словам адвоката Эннекена, Лобардемон (безжалостный судья, подручный кардинала Ришелье в политических процессах первой половины XVII века) говорил, что ему довольно двух строк, написанных любым человеком, для того чтобы этого человека повесить; так вот, продолжает Эннекен, «мы сильно ушли вперед; нам не надобно уже и двух строк, мы ограничиваемся тремя точками». Ту же тему развивала 22 февраля 1838 года и «Газет де Франс»: если в сентябре 1835 года (когда был принят очень суровый закон о печати, запрещающий, в частности, оскорбления короля и нападки на существующую форму правления) июльские власти пытались объявить уголовно наказуемым деянием намеки (впрочем, эту статью закона так и не утвердили), то теперь прокуратура берется истолковывать отточие, то есть полное отсутствие слов. «Вот это и называется прогрессом! Есть о чем задуматься сторонникам революций». Прокурор Нугье утверждал, что отточие это может быть заполнено только словами, оскорбительными по отношению к Луи-Филиппу. Адвокат, со своей стороны, тоже пустился в разгадывание того, что мог иметь в виду автор письма и какие слова из этого письма в газетных публикациях опущены:

Царь признает только право рождения, право же Луи-Филиппа, напротив, основывается на суверенитете народа. Император Николай хотел сообщить князю Ливену следующую мысль: вы человек слишком хорошего рода, чтобы явиться при дворе этого короля баррикад и буржуазии; эту мысль можно запросто приписать Императору Николаю; она серьезна, она благородна, наконец, она логична.

Адвокат Эннекен, таким образом, вполне допускал, что письмо императора князю Ливену достоверно. Того же мнения придерживались и многие из упоминавших письмо парижских журналистов: они, во всяком случае, не видели ничего невероятного в том, что северный самодержец отзывается о французском собрате именно в таком тоне. Сами журналисты «Моды» до вынесения им приговора вопросом о достоверности письма не задавались, но после приговора в ней усомнились. Они рассуждали следующим образом:

Теперь, когда министр предписал нам заплатить четырьмя тысячами франков и шестью месяцами тюрьмы за одно-единственное письмо, пришедшее, как утверждают, из России, мы позволим себе задать вопрос: а было ли написано это письмо? Были ли произнесены процитированные слова? Если же письмо это не более чем апокриф, почему правительство не приказало официальной газете «Монитёр» опровергнуть это сообщение, напечатанное в стольких немецких и французских газетах? Опровергнуть его следовало еще прежде суда над нами, который бы в этом случае вовсе не состоялся. Еще более необходимо опровергнуть его теперь, когда нам вынесен приговор, ибо если этого опровержения не последует, найдутся люди, которые сочтут, что г-ну Моле легче требовать объяснений у «Моды», чем у посла России; а между тем мы, хотя и не принадлежим к партии «золотой середины» , остаемся французами, и нам досадно, что г-н Моле так мало заботится о своей чести. Случай ли всему виной или французский кабинет побоялся, что российский Император не сможет заплатить 4000 штрафа, ибо пожар Зимнего дворца истощил его казну? Ведь, по чести говоря, если Император произнес злополучную фразу, к штрафу и тюремному заключению следовало приговорить его.

В этой статье «Моды» упоминание о Зимнем дворце, вспыхнувшем вечером 17/29 декабря 1837 года и сгоревшем почти полностью, не слишком лестно по отношению к Николаю I, однако так «Мода» отзывалась о российском императоре не всегда. В январе 1838 года она характеризовала Николая и его поведение во время и после пожара гораздо более доброжелательно, чтобы не сказать восторженно, и противопоставляла «самоотверженность» этого монарха, «которого газета „Журналь де Деба“ в припадке раздражительности именует варваром и полудикарем», поведению французской королевской фамилии, которую происшедший почти в то же время пожар в парижской зале Фавара, где давала представления Итальянская опера, оставил равнодушной.

* * *

Так писал император злополучное письмо или нет? Пожалуй, самый верный ответ на этот вопрос дал прокурор Нугье, назвавший письмо «невероятным». Тем не менее в версии событий, предложенной французскими газетчиками на основе этого якобы подлинного письма российского императора, выдумки смешаны с правдой. Начнем с того, что здесь правда.

Правда, что император Николай I после Июльской революции в самом деле, как уже говорилось во второй главе, не поощрял поездки своих подданных в Париж и, видя в короле французов Луи-Филиппа узурпатора, не только не соглашался именовать его братом (об этом также уже говорилось выше), но до середины 1830-х годов, по свидетельству французского посла в Петербурге Баранта, даже слово «король» применительно к нему употреблял в разговорах с третьими лицами с большой неохотой. Правда, что у князя Христофора Андреевича Ливена были основания стремиться в Париж: там с 1835 года жила его жена Дарья Христофоровна Ливен, урожденная Бенкендорф, которая, несмотря на уговоры мужа и недовольство императора, не желала возвращаться в Россию. Она умоляла графа Алексея Федоровича Орлова и собственного брата, графа Александра Христофоровича Бенкендорфа, упросить императора позволить ей остаться в Париже, мотивируя это дурным состоянием своего здоровья, и как раз накануне парижского газетного скандала, в самом конце 1837 года, князь Ливен в письме к императору констатировал свое поражение: уговорить жену покинуть Париж ему не удалось. Сам Ливен находился отнюдь не в Женеве (как утверждали парижские газеты); в конце декабря 1837 года он был в Неаполе, в феврале 1838 года – в Германии, а с мая 1838-го должен был сопровождать наследника в заграничном путешествии, в маршрут которого Париж, разумеется, не входил (правда, позже у Ливена появилось намерение после окончания путешествия приехать в Париж, но осуществлению этого плана помешала смерть: князь скончался в Риме 29 декабря 1838 года).

Жена Ливена, княгиня Дарья Христофоровна, была в Париже фигурой очень известной. Ее салон посещали политики самых разных направлений; та же «Мода» на год раньше описываемых событий назвала его «справочной конторой всего дипломатического корпуса». Правда, репутация у этого салона была двусмысленная; газета «Век» (Siècle) утверждала 1 декабря 1837 года, что, позволив княгине Ливен устроить салон в Париже, русское правительство оставило за собой право надзора над теми, кто его посещает, так что свобода, какой пользуются эти посетители, «походит на свободу санкт-петербургских салонов, где, как заметил один путешественник, наверняка встретишь по крайней мере двух шпионов». Но тем не менее на воображаемой карте парижских салонов салон княгини Ливен занимал почетное место; годом раньше, 15 декабря 1836 года, Дельфина де Жирарден в одной из своих парижских хроник, посвященных как раз «политическим салонам», оценила его очень высоко:

По салону госпожи Ливен можно судить о том, чем становится политика в обществе высокоцивилизованном: это политика элегантная, простая и холодная, более напоминающая салонную беседу, нежели клубную болтовню; это нейтральная почва, где все идеи представлены в равной мере, где прошедшее растворяется в будущем, где старые системы еще пользуются уважением, а новые мысли уже находят понимание; это приют для тех, кто сделался не нужен, прибежище для тех, кто слывет опасным. Госпожа Ливен избрала единственную политическую роль, какая пристала женщине: она не действует, она вдохновляет тех, кто действует; она не вершит политику, она позволяет, чтобы политика вершилась с ее помощью.

В этом отношении княгиня Ливен выступала достойной продолжательницей традиции XVIII века, когда, как показано в монографии французского историка Антуана Лильти, хозяйке салона полагалось не философствовать самой, а быть лишь вдохновительницей своих гостей – литераторов и философов (отсюда распространенное сравнение их с музыкальными инструментами, а ее – с музыкантшей, которая умело извлекает из них звуки).

Княгиня не делала тайны из своей борьбы за право остаться в столице Франции. Печальными перипетиями своих взаимоотношений с мужем и с императором она делилась как со своими многочисленными европейскими корреспондентами, так и с парижским возлюбленным Франсуа Гизо (в недавнем прошлом министром образования, а в описываемый период депутатом и активным противником премьер-министра Моле).

Однако как бы император Николай ни относился к королю Луи-Филиппу, он, скорее всего, не стал бы в письме к князю Ливену употреблять по его поводу бранные слова. Из депеши вюртембергского посланника в Петербурге князя Гогенлоэ к вюртембергскому министру иностранных дел известен диалог императора с женой посланника, урожденной Екатериной Ивановной Голубцовой, о ее поездке в Европу в 1834–1835 годах:

«Ну что, княгиня, ведь вы были в Париже, что же вы там делали и что вы там видели – ведь не Луи-Филиппа?» И когда жена ответила царю: «Мы видели все, кроме французского короля и его двора», – царь крепко пожал ей руку и сказал: «Это правильно, таким образом можно ездить в Париж».

Однако никаких бранных эпитетов он не употребил (замечу, кстати, что далеко не все русские, приезжая в Париж, так старательно дистанцировались от «короля французов»; ему, например, примерно в то же время, в 1837 и 1838 годах, были представлены Андрей Николаевич Карамзин, сын историографа, и Александр Иванович Тургенев, и никаких неприятных последствий для них это не имело). Правда, по поводу министров Луи-Филиппа императору случалось отпускать весьма резкие реплики; например, в резолюции на докладе вице-канцлера Нессельроде в 1840 году он – между прочим, по-французски – воскликнул: «Какая свинья Тьер!» Но даже если допустить, что император написал нечто подобное и по поводу короля, очевидно, что многоопытный дипломат князь Ливен не стал бы делать такое письмо достоянием гласности. Парижские журналисты просто использовали дошедшие до них слухи о спорах супругов Ливен касательно места их возможного свидания и создали на этой основе свой политический памфлет. Начал «Французский курьер», а «Мода» подхватила и заострила предоставленный исходный материал в своих полемических целях.

Но вот вопрос: против кого была направлена эта полемика? Хотя Россия фигурирует в обеих скандальных статьях «Моды», совершенно очевидно, что волнует легитимистских журналистов в данном случае отнюдь не она. В первой статье газетная утка про оскорбительное письмо русского царя становится поводом для сведения счетов с ненавистным французским премьер-министром, а во второй служение российскому самодержцу ставится на одну доску со служением Луи-Филиппу, что в устах журналиста легитимистских убеждений уж точно похвала небольшая, ибо Луи-Филиппа легитимисты не уважали вовсе. Конечно, в образе французского шевалье, который предпочитает быть русским графом в окружении татар, башкир и калмыков, лишь бы не находиться при дворе короля французов и не подвергаться «либеральной опасности», нельзя не увидеть отражение легитимистского «русского миража» – концепции, представлявшей Россию как идеальную страну патриархального порядка, противостоящую конституционному хаосу (об этом см. подробнее в главе десятой). «Мода» вообще не чуждалась этого мотива. Например, в июньском двенадцатом выпуске 1838 года противопоставлены два правителя: император Николай, которого именуют «северным деспотом, московитским тигром», спокойно прогуливается по улицам Берлина, не боясь покушений, а «народный король, буржуазный монарх» Луи-Филипп, спрятавшись в своем дворце, точно заяц в норе, вздрагивает от каждого шороха. Однако мотив этот звучит здесь вполсилы; французов интересует вовсе не Россия, а собственные злободневные внутренние проблемы. Россия здесь только повод для разговора о своем, о наболевшем; язвительные стрелы «Моды» направлены против главы французского кабинета, а русский посол участвует в этом эпистолярном скетче на правах статиста. Характерно, что когда А. И. Тургенев в те же февральские дни 1838 года искал французское периодическое издание, где бы согласились напечатать рецензию на брошюру П. А. Вяземского о пожаре Зимнего дворца, опубликованную в Париже его же стараниями (она вышла из печати 12 февраля), некий парижский журналист посоветовал отнести ее в «Моду», которая «воспользуется сим случаем и разругает либералов». Иными словами, русский сюжет тоже стал бы только предлогом для выражения определенной французской политической позиции, прямого отношения к России не имеющей.

Это, пожалуй, основной вывод, который можно сделать из рассмотренного эпизода: не всякий иностранный текст, где упомянута Россия, свидетельствует об интересе к России; нередко она служит лишь поводом для выяснения внутриполитических взаимоотношений. Так было в XIX веке; с тех пор ситуация, по-видимому, изменилась, но не кардинально. Не изменился и другой закон существования политической прессы: «информационный повод» (реальный или выдуманный) порождает целую вереницу откликов, и начинает казаться, что важнее этого случая нет ничего на свете. А месяц спустя о случившемся никто уже не помнит. Именно так произошло с мнимым письмом императора Николая I к князю Ливену и судом над газетой «Мода». Короткое упоминание об этом эпизоде можно найти только во французской монографии 1861 года, специально посвященной истории этой газеты.

14. Другая карикатура на русских: раздел Франции (1838)

Выше уже говорилось о том, что страхи Николая I, опасавшегося нашествия французов, которые благодаря недавно вошедшему в употребление пароходному сообщению вот-вот наводнят Россию и принесут с собой «развратительные» политические доктрины, мало соответствовали реальному числу французов в России и их реальной роли в российской жизни. Но и представления либерально настроенных французов о России носили зачастую столь же мифический характер. Сочинитель брошюры 1844 года «Россия, Германия и Франция», скрывшийся под псевдонимом Марк Фурнье, изобразил «повседневный быт императора Николая» в духе самого настоящего фарса:

В кабинете своем император хранит маленький барабан и маленькую трубу, с помощью которых призывает своих министров. Если ему надобно призвать графа Чернышева, военного министра и генерала от инфантерии, он бьет в барабан, причем, как говорят, весьма искусно; если же ему требуется побеседовать с генералом от кавалерии Бенкендорфом, он трубит в трубу.

Другие авторы изображали императора еще более воинственным. В изданном в Париже в 1841 году памфлете «О Польше и кабинетах Севера» публицист Феликс Кольсон отстаивает идею, что «если торговый и военный антагонист России – это Англия, то антагонист, так сказать, нравственный – это Франция» и что русский царь, изображая Францию «вулканом, который надо потушить ради безопасности Европы», возбуждает ненависть к ней в «своих рабах всех сословий». Идею эту Кольсон иллюстрирует следующим эпизодом (скорее всего вымышленным). Некий офицер, услышав, как царь бранит Францию, сказал ему:

«Вашему Императорскому Величеству достаточно молвить слово, и Париж перестанет существовать». В награду за эту лесть офицер получил орден.

Процитированные пассажи совсем коротки, но порой антифранцузские настроения российского императора давали почву для очень разветвленных и живописных мистификаций. Одной из них был так называемый проект «Галльской конфедерации», или «раздела Франции». Собственно говоря, опубликован этот памфлет был не во Франции, а в Англии, но поскольку, как это нередко случалось в те годы, напечатанное в английских газетах немедленно подхватили газеты французские, да и касался проект не чего иного, как Франции, а авторство его было приписано не кому иному, как российскому императору, рассмотрение его в нашей книге кажется вполне уместным (что же касается настоящего автора этого памфлета, его имя, чтобы сохранить интригу, я назову только в самом конце главы). Легитимистский «русский мираж», о котором рассказано в главе десятой, – это лишь одна сторона представлений французов 1820–1850-х годов о России; с ним соседствовал (и был, пожалуй, даже более распространен) взгляд на Россию как на «империю фасадов» (Астольф де Кюстин) и «царство лжи» (Жюль Мишле), страну, где самодержавие попирает все человеческие права, где до сих пор не отменено крепостное рабство и свирепствует цензура, где образованность неглубока, европеизм поверхностен, а власть постоянно вынашивает агрессивные планы против стран, живущих по другим правилам… Между прочим, и из этих оценок выводы порой делались совершенно неожиданные: анархист Эрнест Кёрдеруа в 1854 году выпустил книгу «Ура!!! или Революция от казаков», где утверждал, что раз французам в 1848 году самим не удалось разрушить прогнивший западный порядок, следует предоставить эту возможность «русским варварам» (француз именует их всех скопом казаками). Так вот, рассказ о «плане раздела Франции» позволяет познакомиться с этой точкой зрения на Россию и ее роль в мире – куда менее лестной, чем та, которой придерживались французские легитимисты.

* * *

В июле 1838 года лондонский издательский дом Риджуэя выпустил удивительную брошюру. На ее титульном листе значится: «Галльская конфедерация. Копия, снятая в Санкт-Петербурге в 1836 году с оригинального дипломатического документа, хранящегося в секретном архиве русского двора, за номером 5706, в папке „Франция“. Лондон, Риджуэй, Пикадилли, 1838». Брошюра двуязычная: в верхней части каждой страницы помещен английский текст, а в нижней – французский; он довольно корявый, и французские журналисты порой цитировали его с изменениями. Впрочем, корявость французского текста имела свое обоснование. Брошюра кончается словами:

Заплатить Ивану*** 30 000 рублей вознаграждения за этот план – и 20 000 в год за путешествие во Францию, а также снабдить его частным письмом к послу нашему в Париже. Быть по сему.

Николай. Царское Село, 15 июня 1833 года.

Ошибки в тексте, по мысли публикатора, призваны были доказать, что брошюра писана хоть и по-французски, но человеком, для которого этот язык не родной, то есть загадочным «Иваном***», действовавшим по заказу российского монарха.

Что же предлагалось в плане, столь щедро оцененном российским императором? Предлагалось разделить единую Францию на 18 отдельных государств, из которых образовать Галльскую конфедерацию по образцу реально существовавшей со времен Венского конгресса 1815 года Конфедерации германской (по-французски она именуется Confédération germanique, по-русски принято говорить о Германском союзе).

Во Франции о брошюре узнали после того, как большие выдержки из нее 23 июля 1838 года напечатала лондонская газета «Таймс». Газета воспроизвела не только все 28 статей так называемого плана Галльской конфедерации, но и предисловие анонимного публикатора, в котором обсуждался вопрос, естественным образом встававший перед каждым, кто знакомился с этим текстом, – вопрос о его достоверности. Публикатор писал, что готов к обвинениям в распространении подделки, к тому, что русские и их друзья станут упрекать его во лжи и подвергать сомнению достоверность публикуемого сочинения. На это он готов был возразить следующим образом:

Этот план раздела Франции поступил в 1836 году в секретный архив Империи под номером 5076; в ту пору он был сообщен князю Орлову. Переписчика, сделавшего копию, мы не назовем; за свою нескромность он в России может поплатиться жизнью. Что же до соображений, которые могли подвигнуть его выдать эту государственную тайну, их нетрудно угадать, зная продажность, господствующую в России. Подлинник написан на французском – языке, на котором изъясняются дипломаты царскосельского и всех прочих дворов. Кое-какие замечания на полях сделаны то на французском, то на русском, одни карандашом, другие чернилами. Дух документа доказывает, что он сочинен и продиктован либо самим Императором, либо его ближайшими советниками.

В самом деле, на полях «плана» напечатаны комментарии, якобы воспроизводящие рукописные пометы царя и призванные, с одной стороны, показать его жадность и агрессивность, а с другой – предоставить лишний аргумент в пользу достоверности документа (ниже мы приведем несколько примеров таких «псевдоцарских» маргиналий).

Достоверность плана, изложенного в брошюре, была, как мы уже сказали, предметом, волновавшим всех журналистов, писавших о ней. В Англии мнения разделились: «Таймс» и «Стандарт» отстаивали подлинность плана, «Морнинг Кроникл» насмехалась над ними и утверждала, что «подобный документ не мог быть извлечен из архивов русского двора. Гораздо более вероятно, что его родина – какая-нибудь лавчонка неподалеку от Голден-сквер [улица в Сохо, в центре Лондона]», а «Глоб» объявляла, что вплоть до получения неопровержимых доказательств будет считать план Галльской конфедерации фальшивкой. Впрочем, несмотря на это признание, вроде бы снимавшее с российского императора обвинения в покушении на целостность Франции, статья в «Глоб» (переведенная в нескольких французских газетах) была для Николая I отнюдь не лестной, поскольку упоминала слухи о его умопомешательстве, и прежде фигурировавшие в английской и французской прессе, в частности после упомянутой выше агрессивной варшавской речи. Английский журналист, процитированный французским, пишет, имея в виду происшествие с Николаем I, когда неподалеку от города Чембар в ночь с 25 на 26 августа 1836 года его коляска опрокинулась и он сломал ключицу:

Полтора года назад все были убеждены, что когда кучер вывалил российского императора из коляски, мозг этого монарха получил серьезные повреждения. Если самодержавное волеизъявление (быть по сему) датируется 1833 годом, следует признать, что умопомешательство сего государя началось куда раньше, чем он стал жертвой несчастного случая. Его приговор (быть по сему, иначе говоря: Я этого желаю, мне это угодно) творит королей с легкостью и щедростью поистине беспримерной.

Все французские журналисты ссылались на эту версию о сумасшествии императора – хотя бы для того, чтобы ее опровергнуть; в результате получалось, что в той или иной форме мысль о русском императоре, лишившемся ума, муссировалась на страницах парижской прессы. Например, журналист либеральной газеты «Конститюсьонель», тоже, как и остальные, выразивший уверенность в том, что памфлет – абсолютная выдумка, и тем не менее воспроизведший заметку из «Таймс» во всех подробностях, признавался:

Несмотря на все, что сообщалось в последнее время об умопомешательстве Николая I, этот документ, подписанный его именем, – бесспорный апокриф. Человек, который поставил бы свое имя под подобным нагромождением нелепостей, был бы самым тупым безумцем в мире, и ни один народ, включая русских, не потерпел бы его на своем престоле более суток. Кое-какие лондонские газеты утверждают, что склонны поверить в подлинность этой буффонады; они напрасно клевещут на императора Николая.

Во Франции практически все газеты отреагировали на публикацию брошюры и ее частичную републикацию в «Таймс» одинаково: все заверяли в том, что она абсолютно неправдоподобна и не стоит внимания; затем – невзирая на вышесказанное – подробнейшим образом ее пересказывали, а затем приводили аргументы в пользу неосуществимости предложенного плана и патриотически напоминали о том, что у Франции есть армия, которая способна противостоять любым попыткам расчленить страну…

Вот, например, первая реакция официозной газеты «Журналь де Деба» в номере от 26 июля 1838 года:

Мы полагали себя обязанными избавить здравомыслящих читателей от знакомства с тяжеловесной и смехотворной мистификацией, которую распространяет в настоящее время английская пресса; речь идет о так называемом плане раздела Франции, выкраденном из санкт-петербургских архивов и якобы одобренном императором Николаем. ‹…› Никогда еще столько бессмыслиц не было собрано в одном документе, и мы не можем не поражаться тому обстоятельству, что в Лондоне нашелся издатель для его публикации и газеты для его воспроизведения.

Однако следом за этой декларацией «Журналь де Деба» немедленно воспроизводит основные моменты брошюры о разделе Франции. С таким же брезгливым негодованием отозвалась о публикации на следующий день газета «Пресса», в этот период также в общем поддерживавшая правительственную политику: анонимный автор редакционной передовицы замечает, что изумлен интересом парижских газет к «плачевной мистификации, жертвой которой стали в последние дни некоторые английские газеты», и признается, что редакция намеревалась избавить своих читателей от знакомства с этим вздором, однако коль скоро другие газеты поместили материал о «разделе Франции», «Пресса» сочла себя обязанной последовать их примеру. Далее воспроизведена дословно выжимка из английской брошюры – точь-в-точь как в «Журналь де Деба». Впрочем, в том же номере «Пресса» помещает и свое собственное «противоядие»: тут же, в нижней части страницы, в так называемом «фельетоне» (или, по-русски, «подвале») напечатана хроника за подписью литератора Альфонса Карра. Появление скандального документа Карр объясняет тем, что некий предприимчивый юноша поиздержался в Лондоне и решил для пополнения своего кошелька сочинить якобы русский план, причем, сочиняя, не жалел самого крепкого портера, на который потратил последние деньги. А газетным мистификациям в целом Карр дает характеристику, которая, кажется, не устарела и сегодня:

Как мы уже сказали, во время парламентских каникул газеты сидят на голодном пайке, и несчастные их колонки заглатывают что ни попадя без смысла и без разбора – примерно так же волки, когда им недостает добычи, едят землю, которая заполняет их желудок, но его не насыщает. Вместо того чтобы брать пример с бесстрастных медведей, которые, чтобы заглушить голод, в течение всей зимы сосут лапу, газетчики наши, добрейшие, прекраснейшие, порядочнейшие газетчики, не останавливаются ни перед чем. Они вешают, топят и душат людей, пышущих здоровьем, – и все ради того, чтобы напечатать пять строчек в разделе «Происшествия». Никто не может поручиться, что, открыв утреннюю газету, не прочтет там собственную эпитафию.

«Таймс» перепечатала брошюру не целиком; английская газета не воспроизвела зачин брошюры, формой пародирующий начало французских юридических документов, а содержанием – резолюции многочисленных конгрессов, на которых государи российский, австрийский и прусский во второй половине 1810-х – 1820-е годы решали судьбу европейских наций; государи эти, члены Священного Союза, были убеждены, что Провидение дало им право насаждать «добронравие» даже среди наций, иначе видящих свою будущность. Именно над этой их убежденностью и издевается автор памфлета. Французские газеты в основном следовали за «Таймс» и зачин брошюры опускали, но были и исключения. Так, зачин брошюры воспроизвела газета «Коммерция»:

Исходя из того, что Франция до сего дня была неугасающим очагом революционных потрясений, а следовательно, препятствием для всеобщего мира в Европе; что различные политические группы, а равно и претенденты на престол, принадлежащие к свергнутым династиям, то возносясь вверх, то подвергаясь унижениям, но никогда не уходя со сцены окончательно, постоянно раздирают эту нацию на части; что правительство ее предоставляет приют и покровительство мятежникам и бунтовщикам всех стран, а следовательно, служит источником для всех заговоров, грозящих спокойствию прочих держав; ‹…› а также ввиду того, что нации благоденствуют лишь в больших сплоченных государствах, где сходные элементы покоряются воле Государя, либо в малых государствах, сообразных духу народов;

Впрочем, оставаясь верны призванию нашему и священной миссии, к каковой призвало нас неисповедимое Провидение, дабы насаждать святую веру в него, сеять культуру и добронравие и печься о счастье рода человеческого, – серьезно размыслив о планах славнейших и деятельнейших французских патриотов, а равно и о чаяниях всей французской нации, ради которых пролила она тщетно столько крови в течение нескольких столетий,

Мы, Император Всероссийский, Император Австрийский и Король Прусский, провозглашаем перед лицом всего мира образование Галльской конфедерации.

Мы справились с историей Франции и с наилучшими французскими философами, как древними, так и новыми, и пришли к выводу, что это единственный способ спасти великую нацию и примирить ее со всей Европой.

Далее в брошюре следует пространный историософский очерк, который «Коммерция» публиковать не стала. Между прочим, сама идея этого очерка чрезвычайно любопытна своим совпадением с вполне современными взглядами на историю и национальный дух Франции. Руководствуясь идеями Монтескье о том, что каждой стране необходимо государственное устройство, соответствующее ее традициям, климату и проч., автор брошюры утверждает, что Франция не создана для того, чтобы быть единым государством; два элемента, из которых возникла французская нация, – галлы и германцы – с самого начала ненавидели друг друга; нацию все время раздирали противоречия, доказательством чего служат, например, Варфоломеевская ночь или аристократическая Фронда; эти центробежные тенденции якобы неустранимы, а значит, служат мотивировкой и оправданием для предлагаемого раздела Франции на отдельные государства по интересам и желаниям каждой партии. Конечно, мотивировка эта, несмотря на всю свою наукообразность, носит откровенно сатирический и памфлетный характер, однако она в определенной мере отражает тот политический расклад, который существовал во Франции в 1830-е годы, после Июльской революции: общество там в самом деле было расколото на несколько лагерей, легитимисты бойкотировали действующую власть и мечтали о возведении на престол Генриха V (внука изгнанного в 1830 году короля Карла Х), бонапартисты чтили память Наполеона и делали ставку на его племянника Луи-Наполеона Бонапарта, республиканцы критиковали правительство Луи-Филиппа за пренебрежение интересами народа.

Любопытно и другое: примерно о том же постоянно длящемся расколе совершенно всерьез писали во второй половине ХХ века выдающиеся французские историки. Вот, например, мнение Фернана Броделя, высказанное в книге «Что такое Франция?»:

Всякая нация расколота и тем живет. Но Франция подтверждает это правило, пожалуй, даже чересчур наглядно: здесь протестанты борются с католиками, янсенисты – с иезуитами, синие – с красными, республиканцы – с роялистами, правые – с левыми, дрейфусары – с антидрейфусарами, коллаборационисты – с участниками Сопротивления… Тяга к раздробленности у французов в крови; единство Франции – только оболочка, суперструктура, вызов.

А Пьер Нора, инициатор и организатор многотомного издания «Места памяти» (Lieux de mémoire), в предисловии к части, которая так и называется «Франции. Конфликты и разделы», говорит о том, что Франция «постоянно определяет себя через свои собственные разломы, поляризации политические, религиозные и даже геоисторические», а затем приводит примеры таких полярных пар: франки и галлы, католики и миряне, красные и белые, голлисты и коммунисты.

Иначе говоря, автор памфлета точно уловил некоторые закономерности французской истории; однако цель его, разумеется, заключалась не в этом, а в разоблачении агрессивной политики России.

Вернемся к содержанию самого плана по созданию Галльской конфедерации. Он, как уже было сказано, предусматривал образование на месте бывшей Франции 18 новых государств самой разной политической ориентации, а заодно перекраивание карты Европы.

В пересказе французского журналиста из «Журналь де Деба» план раздела выглядел так:

В этом документе Кале и Булонь отдают Англии, Артуа – Нидерландам, Шампань – Пруссии, Корсику – Португалии, Авиньон – папе, с условием, что он выстроит в Риме православный храм. Одним словом, что и кому там только не отдают! Перигор отдают дому Талейранов и превращают в независимое государство, наделенное правом голоса в сейме Галльской конфедерации, ибо план подразумевает основание Галльской конфедерации, а также республик в Лионе и Париже, монархий в Руане, Дижоне, Тулузе и Бурже. Поскольку план этот якобы сочинен в июне 1833 года, то, дабы удовлетворить интересы Генриха V и герцога Ангулемского, соперничающих в борьбе за симпатии легитимистов, Генриху V отдают Бурж, Карлу X – Дижон, Людовику XIX – Тулузу и – кто бы мог подумать? – дабы никто не был обижен, Нормандию и Орлеан предоставляют Луи-Филиппу.

Прерву цитату для необходимых пояснений: известному дипломату Талейрану отдают Перигор (область на юго-западе Франции), потому что его род восходил к графам Перигорским; упомянутые далее Генрих V, Карл Х и Людовик XIX – представители старшей ветви Бурбонов, изгнанные из Франции в результате Июльской революции 1830 года. Авторы проекта желают удовлетворить потребности всех троих, а потому даруют французам сразу трех королей. Впрочем, не забывают они и четвертого – реально царствовавшего короля из младшей ветви, Луи-Филиппа, однако обходятся с ним весьма непочтительно. В оригинале брошюры (этот пассаж не воспроизведен в «Журналь де Деба», но его днем позже перепечатала другая парижская газета, «Пресса») про Луи-Филиппа говорится так:

…ввиду искреннего раскаяния, с которым бросился он в наши [то есть российские] объятия, он и его потомки сохранят за собой титул короля французов, резиденцией же ему назначен Руан.

Это очень язвительная сатира на политику Луи-Филиппа: упоминание про российские объятия означает, что король предал дело революции и перешел на сторону монархической России (что вообще-то не соответствовало действительности). Впрочем, награда за этот якобы совершившийся переход не слишком велика: владения Луи-Филиппа сужаются, как следует из статьи 18, до Орлеана с окрестными землями (поскольку до восшествия на престол Луи-Филипп носил титул герцога Орлеанского) и Нормандии. Между прочим, особенно оскорбительно по отношению к «королю французов» все это обсуждение звучало в конце июля, ибо как раз в это время в Париже ежегодно отмечали годовщину Июльской революции, приведшей его к власти.

Мы прервали цитату, а между тем в статье «Журналь де Деба» рассказ о безумном проекте продолжается:

Чтобы придать Галльской конфедерации единство и национальную целостность, предполагается создать постоянно действующий сейм, который будет заседать то в Париже, то в Версале. 18 государств, входящих в конфедерацию, отправят в Сейм, который начнет свою работу под председательством князя де Талейрана-Перигора, своих полномочных представителей.

Выбор председателя сейма тоже пародиен: Талейран был известен прежде всего тем, что исправно служил всем многочисленным политическим режимам, сменявшимся во Франции со времен Революции 1789 года, не исключая и Июльской монархии; впрочем, в начале 1838 года он был уже очень стар и болен, и жить ему оставалось меньше полугода.

Отдельный пассаж французский журналист из «Журналь де Деба» посвящает личным намерениям российского императора:

Что же касается российского Императора, вы полагаете, должно быть, что он отхватил себе при этом переделе Европы львиную долю? Как плохо Вы его знаете! он просит себе только часть картин из Лувра и все дубликаты книг из Королевской библиотеки. Кроме того, он готов позаботиться обо всех мятущихся искателях приключений и позволяет им отправиться, под командой французского генерала, покорять Азию и насаждать там цивилизацию и веру Христову.

В брошюре в самом деле присутствуют эти слова об отказе императора от «львиной доли» Европы, однако французский журналист не воспроизвел имеющееся в ней примечание на полях, призванное убедить, что император не так уж бескорыстен: «Там посмотрим…»

Другое примечание (также опущенное в «Журналь де Деба») сделано к словам о перспективе покорения Азии под особым покровительством Его Императорского Величества. Оно гласит: «Эта статья стоит всего плана. Благодаря ей французы и англичане, все люди умные, но не имеющие состояния, отправятся искать вторую родину в России».

А для возбуждения во французах угасших было христианских чувств у Его Императорского Величества находится другой хитроумный рецепт, также изложенный в примечании на полях: «надобно поощрять пиратство в Средиземном море; пускай неверные чаще нападают на христианские корабли у берегов Египета; Египет – жемчужина, предназначенная для Имперской короны» (намек на то, что Франция в описываемую эпоху пользовалась в Египте большим влиянием, а Россия мечтала это влияние ослабить и подчинить «жемчужину» себе).

В тексте, приписанном Ивану***, настойчиво проводится мысль, что он придуман исключительно ради установления мира во Франции, однако сочинители то и дело вставляют в примечания на полях, якобы принадлежащие самому российскому императору, такие пассажи, которые должны охарактеризовать его как лицемерного агрессора. Например, упоминание Генриха V, которому, как мы помним, автор плана собирается отдать город Бурж, сопровождается такой маргиналией:

Не следует давать слишком много земель Генриху V, предоставляя ему таким образом возможность однажды объединить всю Францию под своим скипетром; это приведет к новым революционным потрясениям; лучше оставить всем этим мелким государям примерно одинаковые территории; они не преминут разорить один другого; тем легче будет Дворам-Покровителям разделить Францию меж собой.

Дворы-покровители – это три абсолютные монархии, главные противницы конституционной июльской Франции: Россия, Австрия и Пруссия. Этим «покровителям» отводится в плане очень большая роль: Галльская конфедерация заключит с ними «союз наступательный и оборонительный», после чего – разумеется, исключительно ради поддержания мира (можно даже сказать, принуждения к нему) – их войска («с намерениями самыми дружественными») войдут в некоторые города Галльской конфедерации и останутся там вплоть до особого распоряжения Федерального сейма, а Федеральному сейму, согласно другой статье документа об образовании Галльской конфедерации, будут давать предписания сами же эти «покровители».

Как мы уже сказали, почти все журналисты склонялись к тому, что план раздела Франции – скорее всего мистификация, однако некоторые из них все-таки допускали его подлинность и даже приводили вполне серьезные аргументы в пользу такого допущения.

Первый аргумент был психологического свойства: он основывался на том, что известно о характере российского императора. Логика здесь была простая: тот, кто мог ни с того ни с сего произнести гневную и неприлично агрессивную речь в Варшаве, направленную против собственных подданных, вполне мог сочинить не менее агрессивный план раздела Франции.

Другой аргумент, напротив, имел характер сугубо политический. Дело в том, что хотя план раздела Франции выглядел совершенно фантастическим, у него имелись вполне реальные исторические прецеденты. В более далеком прошлом это раздел Польши между тремя абсолютными монархиями: Россией, Австрией и Пруссией – в конце XVIII века. В совсем недавнем – подписание теми же державами конвенций о взаимной гарантии польских владений и выдаче участников революционного движения (то есть возрождение на новом уровне Священного Союза 1810–1820-х годов). Конвенции эти были заключены в сентябре 1833 года в городе Мюнхенгрец в Богемии (между императорами российским и австрийским) и в октябре того же года в Берлине (между теми же государями и королем Пруссии). В брошюре под планом раздела Франции выставлена дата: он якобы был написан 15 июня 1833 года, то есть еще до подписания конвенций, имевших целью уберечь северные монархии от развратительного революционного влияния; но опубликован-то памфлет был в то время, когда о подписании конвенций было уже хорошо известно, и эти сведения давали основания предположить, что фантастический план далеко не так неправдоподобен, как могло бы показаться. Английский публикатор плана перечислял эти аргументы в своем предисловии к публикации, а французские журналисты информировали о них своих читателей (цитирую газету «Конститюсьонель» за 26 июля 1836 года):

…конференции с участием монархов, их собеседования в Мюнхенгреце, в Теплице, в Калише; сосредоточение большого числа русских войск в различных точках империи; поездки Императора в Берлин, Вену и, в самое последнее время, в Стокгольм, в то время как присутствие его столь необходимо в Петербурге; отлучение представителей Франции и Англии от участия в этих конференциях; присутствие во Франции многих русских и немцев, состоящих на службе у России и, как справедливо полагают, исполняющих роль шпионов, – все это достаточные причины для того, чтобы счесть этот документ подлинным.

Замечу, что в переводе газеты «Конститюсьонель» опущено упомянутое в английском оригинале имя одного из шпионов – «ученого Греча». Это лишний раз доказывает, что Николай Иванович Греч, литератор, грамматист, соиздатель (вместе с Ф. В. Булгариным) газеты «Северная пчела», пользовался в Европе репутацией осведомителя еще до того, как Кюстин описал в конце шестого письма своей «России в 1839 году» его «продуманный, расчетливый либерализм, главная цель которого – развязать язык собеседнику», и до того, как в начале 1844 года русские дамы, жившие в Париже, получили якобы от Греча его печатную визитную карточку с подписью «великий русский шпион».

Вернемся к политическому – или, как сейчас бы сказали, геополитическому – контексту плана. Французские журналисты рассуждали об этом очень охотно. Газета «Коммерция», выражавшая точку зрения «династической оппозиции», или «левого центра» (то есть тех, кто поддерживал Июльскую монархию, но критиковал ее слева), писала 26 июля 1838 года:

Что ни говори о достоверности этого документа, сам факт достоин внимания. По какому поводу и с какой целью английская пресса подняла этот вопрос? Кто внушил издателю мысль напечатать такую брошюру? Известно, что Сент-Джеймский кабинет нередко прибегает к публикации дипломатических документов от лица простых смертных ‹…› Хотела ли Англия предупредить нас касательно намерений Императора Николая? хотела ли она обнародованием этой бумаги отвратить нас от какого бы то ни было союза с этим монархом? Этого мы не знаем, да и вообще обладаем на сей счет лишь теми сведениями, какие почерпнули из британских газет.

Как бы там ни было, осторожность и опытность велят нам задуматься над предупреждением: подлинный документ или поддельный – не важно, в любом случае он выдает те замыслы, какие европейские кабинеты вот уже полстолетия вынашивают против Франции, в которой все противники либеральных установлений видят главного своего врага. Раздел Франции, не будем этого забывать, нередко будоражил умы европейских политиков. Пруссаки, бросившиеся после Революции на помощь монархическим принципам и Людовику XVI, надеялись получить в благодарность кое-какие из наших провинций. Об этом же шла речь в 1814 и 1815 годах. ‹…› После 1830 года эти планы раздела вновь возродились и кружили голову как царю, так и нашим друзьям из Берлина и Вены. В первую очередь Париж, но также Брюссель и Варшава должны были превратиться в хилые княжества, которые легко держать в узде. В то же самое время предполагалось создать у нас новые Вандеи. Подробностей мы не знаем; все, что нам известно, – это что каждый из соседей притязал на какую-то часть нашей земли. Впрочем, прийти за ней никто не дерзнул.

Это – контекст более близкий, чем разделы Польши, но все-таки тоже исторический. Между тем некоторые важные события происходили практически одновременно с публикацией интересующей нас брошюры, намекающей на агрессивные планы трех северных абсолютных монархов по отношению к конституционной Франции: как раз в июле 1838 года российский император, с мая находившийся в Берлине, куда приехал на маневры, отправился в австрийский город Теплиц. Поездка была вызвана болезнью императрицы Александры Федоровны: ей требовалось лечение теплицкими водами, а император ее сопровождал (это тот самый визит императорской четы в Австрию, о котором уже шла речь в главе девятой). Однако, памятуя о конвенциях 1833 года, французские журналисты подозревали, что у визита в Теплиц имеются не только бытовые, но и политико-дипломатические причины, а значит, пункты плана, изложенные в брошюре, «отнюдь не так смешны, как нас хотят уверить». В статье «Проект раздела и Теплиц» газета «Коммерция» 27 июля 1838 года подробно анализирует возможную связь визита российского императора в Теплиц и проекта раздела Франции, причем использует этот сюжет для патриотических упреков французскому правительству:

Неужели северные газеты в безумии своем дошли до того, чтобы излагать планы подобного раздела на письме! ‹…› По мнению творцов этого плана, дух федерализма и провинциализма развился в нашей стране так сильно, что французы не готовы все как один пролить кровь до последней капли, ради того чтобы противостоять подобному позору! вот какие проекты распространяются в то время, когда у нас власть принадлежит кабинету г-на Моле! не велика для нас слава в том, что пресса соседней державы представила этот план как совершенно достоверный и что соседи полагают, будто Франция пала совсем низко, а потому не сочтет этот проект раздела абсурдным и смехотворным! Публикация этого непостижимого документа странным образом совпадает со встречей монархов в Теплице. Что они собираются там делать, какие вопросы решать? ‹…› дойдут ли до намерения оккупировать Францию? Конечно, в настоящее время войну объявлять никто не собирается, и мы первые готовы это признать. Но, с другой стороны, нельзя не поразиться тому, что вожди легитимистской партии приняты в Теплице и, возможно, приехали туда по приглашению хозяев. Значит, в них есть нужда? Но почему и для чего? Много было насмешек над внезапными и многочисленными путешествиями Императора Николая; что до нас, мы вовсе не считаем этого государя безумным, напротив, мы видим в этих поездках доказательство того факта, что его волнует и завораживает некий великий проект. Впрочем, мира в Европе это пока еще не поколебало.

Именно для того, чтобы показать, насколько хорошо встраивается фантастический на первый взгляд проект в сегодняшнюю политическую ситуацию, «Коммерция» и публикует преамбулу брошюры, процитированную нами выше, – преамбулу, где три северных монарха излагают причины, по которым они намереваются превратить единую Францию в Галльскую конфедерацию. Иными словами, газета левой оппозиции «Коммерция» склонна ожидать от России самого худшего и потому вовсе не считает план раздела Франции абсолютной подделкой:

План этот странен и безумен – это правда; русское правительство не решилось его осуществить – это возможно; но оно сочло его достойным внимания и чести быть сохраненным в императорском архиве. Великий Боже, сумей мы заглянуть в этот архив, кто знает, сколько еще подобных проектов мы бы там обнаружили?

Журналисты правой (легитимистской) оппозиции оценивали этот проект иначе; сторонники абсолютной монархии и, в большинстве своем, поклонники российского императора, они, разумеется, выражали изумление тем, что «министерская пресса всерьез обсуждает странную и бессмысленную статью, которую английская пресса швырнула на континент» («Газет де Франс», 27 июля 1838), и отвергали какую бы то ни было связь этого проекта с пребыванием российского императора в Теплице («Котидьен», 30 июля 1838). Они напоминали о том, что, с одной стороны, в 1814 году именно Россия отстаивала на Венском конгрессе целостность Франции, а с другой стороны, французы слишком сильны, чтобы позволить совершить со своей страной то, что некогда было совершено с Польшей: «Моральная и материальная сила нашей страны такова, что это она делила и будет делить королевства, но сама разделена не будет»; «такую великую нацию, как наша, можно разделить, лишь если она этого захочет, а мы убеждены, что Франция не хочет быть разделенной».

Впрочем, редакторы обеих легитимистских газет, хоть и обличают абсурдность и смехотворность плана раздела Франции, поступают так же, как и коллеги из официозных и левых газет, и публикуют его (по выражению из «Котидьен», «хотя бы ради того, чтобы доказать, до какой простодушной глупости дошли люди в наши дни»).

Более того, и легитимистские, и либеральные журналисты продолжали интересоваться источниками, из которых мог возникнуть этот план. Оказалось, что такие источники существуют не только в политической, но и в литературной сфере.

30 июля 1838 года легитимистская газета «Котидьен» со ссылкой на либеральную газету «Французский курьер» сообщила, что книгопродавец Риджуэй почерпнул идею своей Галльской конфедерации из «сочинения в двух томах, изданного в 1829 году парижским книгопродавцем Беше» под названием «Исследования географии, приложенные к современной политике» («Études de Géographie appliquées à la politique actuelle»), с подзаголовоком «Новый проект вечного мира». Впервые эта книга вышла еще в 1826 году под другим названием «Новый проект вечного мира между христианскими народами… Труд, сочиненный и несколько раз переправленный в промежутке между 1815 и 1826 годами» (эта датировка помогает объяснить упоминание в книге Александра I как царствующего монарха). Автор остался неизвестен ни современникам, ни последующим библиографам; поскольку честь вручить этот труд Географическому обществу выпала Шарлю Фурье, который и сам был фантастическим утопистом, его иногда называли автором этого сочинения, однако по мнению, высказанному знаменитым библиографом Барбье в «Словаре анонимных произведений» (1875), эта атрибуция ошибочна. Журналист «Французского курьера» писал о книге 1829 года:

Она содержит многочисленные синоптические таблицы, где не только Франция, но и все большие европейские государства разграничены по новой системе, которая, по мнению автора, должна привести к установлению вечного мира. Россия, которая прирастет новыми провинциями, будет управляться тремя императорами: Александр будет по-прежнему править в Петербурге, но иметь всего 23 миллиона подданных, его брат Николай изберет столицей своих владений, насчитывающих 26 миллионов жителей, Астрахань, а 13 миллионов подданных подчинятся третьему брату, императору Михаилу, чьим владениям столицей назначен Якутск. Король Франции Карл Х по этой системе уступает 7 миллионов подданных государю Луи-Филиппу, который становится королем и воцаряется в Орлеане; императору Австрии оставляют всего 19 миллионов подданных; Георг IV царствует только в Англии, Уэльсе и Шотландии; Ирландское королевство отходит королю Вильгельму-Генриху; в Калькутте воцаряется итальянский принц, а в стране папуасов – английский.

Все эти новые государства соединяются в Конфедерацию, которой будет управлять верховный Сейм (схема, в самом деле похожая на ту, какая предложена в проекте Галльской конфедерации).

Как справедливо заметили французские журналисты, фантастический труд 1829 года «не привлек ничьего внимания; никто не принял его всерьез и не выказал ни малейшей тревоги». И это вполне естественно: книга 1829 года написана в другом, мирном жанре; это не памфлет, приписывающий одной стране или нескольким странам агрессивные намерения в отношении другой или других; это добрая старая утопия, анонимный автор которой, аттестованный на титульном листе как «выпускник Политехнической школы», продолжает традицию аббата де Сен-Пьера, который еще в начале XVIII века обдумывал проект «вечного мира для Европы». Впрочем, аббат де Сен-Пьер, при всей утопичности его плана «Европейского союза», члены которого заключат между собой договор о ненападении, не предлагал перекраивать границы государств, входящих в этот союз. Автор же книги 1829 года считает, что поскольку существующие границы совершенно несправедливы (одним государствам попались земли, щедро одаренные природой, а другим – скудные), эту несправедливость следует уничтожить, проложив новые границы, совпадающие с естественными преградами – горами или реками. Этот новый, справедливый порядок, разумеется, отменит нужду в войнах; установлен он будет по доброй воле, ведь все люди согласятся ради всеобщего мира чем-то поступиться. Автор этого проекта, в отличие от памфлета, опубликованного лондонским издателем, всерьез верил в свою затею, однако неосуществимость ее не менее очевидна.

Указание на французскую утопию 1829 года как источник антифранцузского проекта 1833/1838 годов политически нейтрально; но в ходе обсуждения английской брошюры выдвигались и идеи, политически очень ярко окрашенные. Так, 28 июля 1838 года республиканский «Насьональ» опубликовал датированное 27 июля письмо к редактору за подписью Поляк. Автор его признает, что план раздела – мистификация, однако высказывает предположение, что «он может навести на след тех мечтаний, которые кружат голову самодержцу», – и тотчас сам пускается в проектирование, аналогичное по форме, но противоположное по содержанию. Автор письма сообщает о другом плане, который якобы выработали польские патриоты в 1831 году, во время Польского восстания. Это план раздела Российской империи, который «по крайней мере справедлив, причем в ту пору, когда он был создан, осуществление его казалось не таким уж неправдоподобным». Согласно этому плану, свободной и независимой Польше возвращаются губернии Курляндская, Виленская, Гродненская, Минская, Витебская, Могилевская, Белостокская, Волынская, Подольская и Херсонская и др.; Бессарабия отходит Молдавскому княжеству, Финляндия – Швеции; Кавказ и Закавказье превращаются в независимую Грузию, где престол занимают потомки древних царей этого края. Губернии Черниговская, Харьковская, Екатеринославская, Воронежская, Таврида и земли донских казаков вместе с черноморским побережьем становятся свободным и независимым государством. Петербург делается вольным городом, а Москва – столицей России, или Московии, освобожденной от гнета царей. Что же до царя и его потомства, им предоставляется возможность насаждать цивилизацию среди татар и монголов в «царатах» (czarats) Казанском, Астраханском и Сибирском.

Одним словом, публикация лондонской брошюры всколыхнула во французской прессе обсуждение внешней политики России и – рикошетом – спровоцировала утопические проекты по ее переустройству, выполненные по той модели, которую Пушкин называл «сам съешь»: вы хотите разделить конституционную Францию, а мы, напротив, планируем разделить вашу абсолютистскую Россию.

Теперь, когда мы проследили за геополитическими гипотезами и патриотическими декларациями, на которые вдохновила французских журналистов опубликованная в Лондоне брошюра, пора наконец открыть имя ее настоящего автора. Им был, разумеется, не упомянутый в ней Иван***, а человек с совсем другим именем и другой национальностью. Авторство брошюры удостоверяется одним из немногих сохранившихся ее экземпляров, который хранится в Британском музее; дарственная надпись читальному залу, сделанная на этом экземпляре, гласит: «с уважением от издателя (Л. Л. Савашкевича)». Леопольд-Леон Савашкевич (род. 1810) – публицист и историк, уроженец Польши, после поражения восстания 1830–1831 годов эмигрировал в Бельгию. Ученик Иоахима Лелевеля, представлявшего во Франции, а с 1833 года в Бельгии левое крыло польской эмиграции, Савашкевич выпустил в 1840-е годы на английском и французском языках несколько книг, посвященных отношениям Польши и Франции, причем первая из них, английская («Почему Восточный вопрос не может быть разрешен удовлетворительно, или Размышления о духе и призвании Польши и Франции»), вышла в 1840 году в том самом издательском доме Риджуэя, который выпустил брошюру о разделе Франции. Она, по всей вероятности, была дебютом Савашкевича. Дополнительным подтверждением вымышленного, памфлетного характера этого текста служит его идеологическое и стилистическое родство с другой продукцией лондонского издательского дома Риджуэя – многотомным изданием «Портфолио», которое Джеймс Риджуэй и сыновья выпускали в 1835–1837 годах.

Если бы в 1837 году выпуск этого издания не прервался на несколько лет, «Галльская конфедерация» смотрелась бы на его страницах более чем органично. Сборники «Портфолио» почти тотчас же переводились на французский язык и становились достоянием французской публики. Они включали в себя разнообразные дипломатические документы, извлеченные из русских, прусских, английских, французских архивов, а точнее преподносимые в качестве таковых. Издатели утверждали, что наилучшие доказательства подлинности этих документов содержатся в них самих, между тем правда и вымыслы во многих из этих документов перемешаны – где искусно, а где и не очень: например, анонимный автор статьи о последних днях императора Александра (в томе 5 за 1837 год) довольно прозрачно намекает на то, что Николай в 1825 году ускорил смерть Александра I, а затем руками графа А. Ф. Орлова отравил великого князя Константина Павловича. Последний слух циркулировал в Европе и нашел отражение даже на страницах книги Кюстина, однако не имел никакого отношения к реальным обстоятельствам смерти великого князя Константина Павловича, скончавшегося от холеры.

Дарственную надпись на экземпляре лондонской брошюры, позволяющую установить авторство Савашкевича, обнаружил французский библиограф Жан Маршан, напечатавший об этом специальную статью в 1960 году. Казалось бы, к этому времени страсти улеглись и можно было не сомневаться в том, что Савашкевич создал один из многочисленных псевдодокументов памфлетного характера, призванный заклеймить агрессивную политику России. Но и серьезный библиограф ХХ века, подобно английским и французским журналистам века предшествующего, начинает рассуждать в духе «нет дыма без огня». Вполне возможно, пишет он, что Николай все-таки заказал написание подобного документа и решил сохранить его в своем архиве с тем, чтобы использовать если не сейчас, то в будущем. Доказательства же «авторства» императора Маршан приводит не менее фантастические, чем сам проект: план секретный – а Николай I любил секретные бумаги; в документе пометы на полях – а царь любил делать такие пометы. И вдобавок в тексте указаны номер дела и название папки – разве может такой документ быть вымышленным?!

Репутация Российской империи как агрессора была такой стойкой, а вера французских журналистов в наличие у России агрессивных планов по отношению к Франции была так велика, что откровенно памфлетный характер брошюры о Галльской конфедерации не мешал некоторым французским читателям верить в ее подлинность и в 1838 году, и 120 годами позже.

Впрочем, не только спустя 120 лет, но даже спустя полгода об этой брошюре уже мало кто помнил. В случае с лондонской брошюрой события в журналистском мире развивались примерно так же, как с мнимым письмом Николая I к князю Ливену, рассмотренным в предыдущей главе: в течение нескольких июльских дней все парижские газеты только и толковали что о «разделе Франции», выясняли отношения, сводили счеты с Россией и с собственным правительством – с тем чтобы через несколько дней бросить эту тему и вовсе о ней забыть. Какой бы страшной ни казалась Россия, она все-таки занимала первые страницы парижских газет и умы французских газетчиков отнюдь не всегда – а лишь когда для этого возникал, говоря современным языком, «информационный повод».